Потерянное обаяние буржуазии.

17 Сен
2010

Автор: София Каплан

В связи с темой номера и годом Франции в России рубрика «Книжная лавка» посвящена французским писателям.

Марсель Пруст. В поисках утраченного времени

Пруст. В поисках утраченного времениМарсель Пруст – писатель, не слишком известный русскому читателю, и едва ли сможет рассчитывать на широкую аудиторию. Первое, что следует сказать о нем – Пруста очень тяжело читать. Его нужно преодолевать упорно и терпеливо, страницу за страницей. Он требует большого напряжения и концентрированности внимания. Его язык изящен, но тяжеловесен и как будто отправляет нас в XVII век.

«В Поисках утраченного времени» – автобиографический цикл, состоящий из семи романов, на написание которого у него ушло пятнадцать лет. А две последние части были опубликованы уже после смерти писателя. «Поиски утраченного времени» чуть было не вышли под заголовками «Перебои чувств», «Убиенные голубки» и «Сталактиты прошлого», но выбранное в конечном счете название как нельзя лучше выражает суть повествования, а по мнению Фредерика Бегбедера, оно наиболее полно раскрывает суть двадцатого столетия: «Если вдуматься, именно XX век ускорил бег времени, все сделал мгновенно преходящим, и Пруст неосознанно, но безошибочно, как и положено настоящему гению, угадал это свойство».

В книге почти нет действия. О чем же тогда пишет Пруст? О летнем отдыхе в родовом поместье, о детских играх на фоне Люксембургских садов, о лете в Бретани, о роскошном отеле, о морских  брызгах  в лицо, о дуновениях ароматов, о фигурах скользящих по волнам нереид, о лицах девушек в цвету и о других нескончаемых призрачных радостях, которые нельзя потрогать, но можно лишь ощутить, осознать. Его герои ничего не совершают: они прогуливаются, беседуют, отдыхают на курорте, находятся в обычном домашнем, семейном кругу. С помощью памяти он пытается воссоздать реальность своего детства, ту реальность, где он не видел пороков аристократии, а значит – их и не было. Для этого автор использует все возможные средства: наблюдения над настоящим, размышления, психологические этюды – Пруст извлекает из темной кладовой прошлого то, что, казалось бы, безвозвратно там погребено. Итак, не вещи, которые вспоминаются, но воспоминания о вещах – главная тема Пруста. Также удивителен аналитический дар писателя. При помощи психологии припоминаний он может уловить малейшие движения человеческого духа. Этот дар следовало бы назвать проницательностью, которая свойственна тонким и впечатлительным людям, облеченной в художественную форму. Анализ ревности, влюбленности, многообразия «я», вдохновения, привязанности отличаются у Пруста наглядной убедительностью.

Наиболее точную характеристику творческого метода Пруста дал испанский философ Х. Ортега-и-Гассет, которого особенно интересовала категория времени в прустовских романах: «В конечном счете Пруст приносит в литературу то, что можно назвать воздушной средой. Пейзаж и люди, внешний и внутренний мир – все пребывает в состоянии мерцающей неустойчивости. Я бы сказал, что мир у Пруста устроен так, чтобы его вдыхали, ибо все в нем воздушно. В его книгах никто ничего не делает, там ничего не происходит, нам является только череда состояний. Биография каждого героя покоряется воле неких духовных тропических вихрей, поочередно взвивающихся над ними и обостряющих чувствительность. Все зависит от того, откуда рождается живительный порыв. И как существуют ветры северные и ветры южные, персонажи Пруста меняются в зависимости от того, дует ли шквал жизни со стороны Мезеглиз или со стороны Германтов».

Прусту удалось одновременно быть и идеологом снобизма, и его безжалостным критиком. С детства он стремился к высшим светским кругам – как-то в церкви он увидел герцогиню Германтскую и влюбился в неё. После долго пытался заполучить приглашение к ней, но судьба была к нему не так благосклонна, как к другим светским выскочкам. Да, Пруст был выскочкой, как и стеснительным гомосексуалистом, который на станицах книги безжалостно осуждает этот грех. Пруст пишет энциклопедию лиц французской буржуазной интеллигенции – его портреты правдивы и беспощадны. Но всё это разнообразие выглядит довольно скудно, если убрать аристократический шик и внешнюю роскошь – кто-то умирает от постыдного желания или такой же ревности к куртизанке, а кто-то стремится получить приглашение на вечер к Германтам.

Марсель Пруст – это элемент изящества, которого не хватает современным авторам. Его стиль, как и его отношение к миру, благородны в высшей мере. В его романах нет ничего, что нарочно служило бы для угождения читателя. Пруст пишет для себя, потому что время потерянное и время обретенное у каждого свое, а современному читателю будет особенно трудно почувствовать ностальгию по тем вещам, которые помогли Марселю обрести потерянное время. Время обретенное и есть главный герой книги.

И вдруг воспоминание ожило. То был вкус кусочка бисквита, которым в Комбре каждое воскресное утро (по воскресеньям я до начала мессы не выходил из дому) угощала меня, размочив его в чаю или в липовом цвету, тетя Леония, когда я приходил к ней поздороваться. Самый вид бисквитика ничего не пробуждал во мне до тех пор, пока я его не попробовал; быть может, оттого, что я потом часто видел это пирожное на полках кондитерских, но не ел, его образ покинул Комбре и слился с более свежими впечатлениями; быть может, оттого, что ни одно из воспоминаний, давным-давно выпавших из памяти, не воскресало, все они рассыпались; формы – в том числе пирожные раковинки, каждой своей строгой и благочестивой складочкой будившие остро чувственное восприятие, – погибли или, погруженные в сон, утратили способность распространяться, благодаря которой они могли бы достигнуть сознания.

Фредерик Бегбедер. Французский роман

Бегбедер. Французский роман.«Французский роман» – автобиография, которую автор, Фредерик Бегбедер, написал сначала «про себя», в голове, сидя в тюремной камере, а уже потом изложил на бумаге. Собственно, об этом книга и повествует: как автор попал сначала в отделение полиции, а потом в камеру на пару суток за употребление кокаина на улице, но это лишь внешняя линия повествования.

Пролог написан в стиле начала XX века и повествует о событиях этого же периода – о прадеде писателя, который погиб в Первой мировой войне. Эти несколько первых страниц должны настроить читателя, привыкшего к Бегбедеру, бунтовщику и нигилисту, на серьезный лад. Фредерик решил всерьез описать свою жизнь, а точнее, детство, только проблема в том, что он напрочь забыл, что с ним происходило до 15 лет. Автор принимает попытку изведать глубины своей памяти – вдруг там все-таки что-то есть, то, о чем он давно забыл. Пессимизм не лишает его надежды. На этот сентиментальный тон писателя настраивает его задержание с поличным. В камере, находясь наедине с самим собой, он сознает, что юность кончилась, кончилась в камере предварительного заключения… Он не заметил, что на самом деле юность кончилась значительно раньше,  но обычно люди не успевают это понять, особенно когда есть золотая кредитная карта и предназначенная для неё белая пыль.

Короткие чередующиеся главы повествуют то о происходящем в 2008 году, то о том, что ему вспомнилось из детства. Название книги Бегбедер объясняет на её страницах: «Не всякое детство походит на роман, но мой случай именно таков».

Постепенно, одна за другой, в памяти автора всплывают картинки из детства, которые он и не надеялся вспомнить. Эти воспоминания удивляют и затрагивают не только самого Бегбедера, но и читателя – в том маленьком ребенке, гуляющем по Булонскому лесу, невозможно узнать знаменитого писателя, кажется, что мир его детства существовал пару веков назад: «Я родился в замкнутом мирке, комфортабельном гетто, где сады обрамляла живая изгородь, которую стриг секатором садовник в комбинезоне, где обедать садились с белоснежными салфетками, за едой запрещалось разговаривать и класть локти на стол. В четыре часа Анна-Грета в халате и фартуке являлась в гостиную и подавала полдник – «шоколатинки» (так в Беарне называют булочки с шоколадной начинкой), которые мы макали в стакан молока, пока они не достигали консистенции рыхлой губки, или ломти венского багета с дольками темного шоколада «Пулен», в которые мы вгрызались, порой оставляя в них зуб. Но иногда нам давали смазанные маслом тартинки, посыпанные порошковым шоколадом «Бенко». Привитая воспитанием вежливость, комплексы и чувство вины, неловкости, косой пробор, свитера с высоким кусачим горлом, блейзеры с золотыми пуговицами, колючие серые фланелевые брюки с острой стрелкой, самодовольство и снобизм… Удивительное сходство: чье же это детство – маленького Марселя или Фредерика? Книга наполнена по-детски простодушными рассуждениями о том, что такое «дальние родственники» – читатель может лукаво улыбнуться, вспомнив, что он тоже придумывал отговорки, чтобы не являться на день рождения племянника или рождественский ужин с семьей. Но только в сорок с лишним лет, когда он потерял юность, ему захотелось вернуть семью. Не абстрактную, а ту, которая жила в семейном поместье в Гетари. Впервые ему захотелось узнать, какими были его родители до свадьбы, потому что он запомнил их уже после того, как они расстались.

«Французский роман» – книга, которая не боится быть названа автобиографией. В ней Фредерик Бегбедер сделал удачную попытку анализа биографических произведений вообще – он, поставивший в самом начале повествования задачу обрести память, разобраться в себе, ищет другой путь. Путь, который не будет касаться семейных тайн и эксгибиционизма: «Жанр автобиографии располагается на перекрестке дорог, между Зигмундом Фрейдом и мадам Солей. В статье, опубликованной в 1969 году и озаглавленной «Зачем нужны писатели?», Ролан Барт утверждает, что «сочинительство выполняет работу, источник которой нам неведом». Может быть, эта работа в том и заключается, чтобы вернуть забытое прошлое? Как у Пруста с его мадленой, сонатой, щелью между досками во дворе особняка Германтов, возносящими его «к молчаливым вершинам памяти»? Именно Марсель Пруст со своим циклом «В поисках утраченного времени» становится образцом повествования для Бегбедера. Но Бегбедер перенимает у него не только манеру повествования, а нечто большее – он повторяет путь Марселя Пруста, он тоже находится в поисках утраченного времени. На страницах книги Бегбедер открыто не раз ссылается на Пруста и цитирует его: «Нелегко быть ребенком, заключенным в теле взрослого мужика, страдающего амнезией. В «Содоме и Гоморре» Пруста маркиз де Вогубер рассказывает, как он мечтал выглядеть «юным, мужественным и соблазнительным, тогда как на самом деле даже не смотрелся в зеркало из боязни увидеть свое покрытое морщинами лицо, которое ему так хотелось сохранить обворожительным». Ясно, что проблема не нова».

Рассуждения буржуа о буржуа, род которого берет начало от крестовых походов, живущего на границе таких разных веков, как XX и XXI, приобретают вес золота – столько в них скромного обаяния, которого уже не встретишь у обеспеченных людей, о котором можно прочитать в книгах, но не услышать. «Мы сами создали новую буржуазию, не позволяющую себе роскоши интересоваться утраченным временем». Бегбедер наконец позволил себе в сорок с лишним лет эту роскошь. Эти робкие воспоминания озарены золотым светом уюта. А потеря памяти – это всего лишь желание избавиться от этого уюта и кучи родственников. А также кокаин, который, как известно, стирает память.

Помимо всего, исповедь, которая обещала быть короткой, а оказалась довольно длинной и содержательной, готова служить пособием для фрейдистов – может, действительно, Фрейд был прав? «К концу нашей юности мы превратили нашу мать в рабыню. Мы на практике доказали существование ранее не описанного синдрома – соревновательного Эдипова комплекса, при котором два мальчика лезут вон из кожи, чтобы заполучить мать в единоличное владение». Бегбедер так и остался изнеженным ребенком – он проклинает прокурора, который в наущение продержал его лишнюю ночь в камере. Эта несправедливость вернула среднестатистическому французу, балующемуся наркотиками, гражданскую позицию вопиющего в пустыне – тюрьме префектуры – он не мог понять, как в центре Парижа может находиться средневековая камера пыток, где держат невиновных людей, это позор Франции.

«Французский роман» – это история гибели просвещенной провинциальной буржуазии и исчезновения культурных ценностей старой рыцарственной аристократии.

Ближе к Булонскому лесу жилые дома обретают индивидуальность, а буржуазия – скромное обаяние; на что жаловаться человеку, который здесь родился? На то, что этот мир испарился, разлетелся в пыль, на то, что мы сами не ведаем своего счастья, на то, что волшебным сказкам всегда наступает конец? Если я задним числом подтруниваю над всеми этими роскошествами, то, может быть, лишь затем, чтобы не сожалеть об их исчезновении.

Франсуаза Саган. Здравствуй, грусть

Саган. Здравствуй, грусть!Большинство статей об этой писательнице начинаются словами: «Она уже давно подзабыла своё настоящее имя…» Но Франсуаза поменяла только свою фамилию – Куарез на Саган, взятую в честь героини романа её любимого писателя Марселя Пруста, герцогини Доротеи Саган.

Она родилась 21 июня. В один день с Жан-Полем Сартром, только на тридцать лет позже. Никогда Франсуаза не упускает случая продемонстрировать окружающим ниточку, которая связывает её с великим писателем. С увлечения Сартром и начались её занятия литературой. Выйдя из пансиона, Франсуаза, одержимая страстью к литературе, поступает на филологический факультет Сорбонны. Но богемная жизнь привлекает ее больше университетских лекций. Целые дни она проводит в парижских кафе с художниками, писателями, артистами. Беседы до полуночи, визиты, концерты… А по ночам она пишет свой первый роман. «Здравствуй, грусть!» вышел в печать, когда ей было всего 18 лет. Роман стал бестселлером, и за год было опубликовано более миллиона экземпляров на разных языках и в разных странах. До сих пор этот первый роман остается самым популярным произведением Саган.

С первого взгляда кажется, что роман копирует пресловутую историю о «Золушке»: безвольный отец, строгая и хитрая мачеха, которая запрещает своей падчерице встречаться с «принцем», нет только сводных сестер. Но события сказки сильно искажаются благодаря противоречивым характерам, которые условно обозначены именами мачеха – падчерица. Суровые поступки мачехи по отношению к падчерице не вредят ей, а наоборот, должны бы научить её приличиям, хорошему поведению и оградить от ошибок молодости. Отца тоже следовало бы наставить на путь истинный, потому что до женитьбы на Анне, он вел предельно разгульную жизнь и мало заботился о нравственном воспитании дочери. В попытках перевоспитать свою новую семью Анна сильно переусердствовала, что и привело к конфликту. Ответ на вопрос, кто же виноват, содержится в реплике Анны Ларсен: «Все это модные, но дешевые рассуждения».

Эмоционально-трагическая окраска происходящего в романах не бросается сразу в глаза, все происходит плавно и постепенно.

Роман «Здравствуй, грусть», скорее всего, вреден молодым девушкам, потому что характер и взгляды героини, цитирующей Оскара Уайльда: «Грех – это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни», позволяют современной читательнице увидеть в ней с одной стороны себя, а с другой – идеал женщины, который, прямо говоря, не учит ничему хорошему, но придется по вкусу массовой культуре. Молодым людям же данный роман будет не столь интересен. Однако когда книга была издана, Саган стала своего рода символом, знамением времени, а образ главной героини: «Я много курила, чувствовала себя декаденткой, и мне это нравилось», казалось, воплощал провозвестниц эпохи свободных нравов.

Тягу к тонкому психологическому анализу и снобизму Франсуаза Саган переняла у своего учителя Марселя Пруста. Она всегда пишет только о богатых, о тех, кто «на самом верху», кому не нужно «забивать себе голову» размышлениями о доходах и расходах. Герои её новых книг мучаются поражениями в любви, предательством в дружбе, тоской по быстро уходящей молодости – едят только в ресторанах, разъезжают на такси и периодически не ходят на работу. Франсуаза всегда заявляла, что любит игру, ночь и когда отношения между людьми складываются просто. Не смотря ни на что, французы все-таки остаются верны себе и своей репутации. Саган сумела изобразить очень важную черту французов, которая была бы полезна и русскому человеку – её герои в отношении любви взвешивают каждое слово, не злоупотребляют ими и вообще выражаются очень изысканным языком. Они знают, что является хорошим тоном, а что – дурным, и даже при коротком общении обращаются друг к другу на Вы. 

Когда я замышляла изгнать Анну из нашей жизни, я не беспокоилась о нем. Я знала, что он утешится, как утешался всегда: ему куда легче перенести разрыв, чем упорядоченную жизнь. По сути дела, его, как и меня, подкосить и сокрушить могли только привычка и однообразие. Мы с ним были одного племени, и я то убеждала себя, что это прекрасное, чистокровное племя кочевников, то говорила себе, что это жалкое выродившееся племя прожигателей жизни.


 

Один комментарий to “Потерянное обаяние буржуазии.”
  1. Даниил:

    Роман Пруста – не автобиографический.
    Остальное всё о нём, кстати, очень точно и верно.

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак